Лицо Рун сразу стало серьезным.
— Наверно, он искал во мне поддержку. Я стал для него тем самым плечом, на которое г можно опереться в трудную минуту, нас связывало с ним нечто общее: мы хорошо понимали друг друга.
— У вас случайно нет падчерицы, которую вы постоянно критикуете? — ехидно спросила Сорча.
— Нет, я холост. — Он помялся. — Послушайте, мне жаль, если я огорчил вас, но…
— Вы вовсе не огорчили меня.
— В таком случае, может быть, не стоит с таким остервенением тереть мой пиджак? — попросил Рун. — А то, боюсь, на рукаве появятся дырки.
Сорча умерила свой пыл.
— Как вам удалось научиться так хорошо говорить по-английски? — спросила она, стараясь переменить тему. Хотя у него и был приятный, завораживающий акцент, с которым, приди ему в голову стать актером, пришлось бы бороться годами, он абсолютно свободно выражал свои мысли на чужом для него языке.
— Мои родители считали, что дети обязаны владеть иностранными языками, и заставляли меня ходить на частные уроки, а кроме того, я некоторое время провел в Штатах. Должен заметить, что вы далеко не единственная дочь, идеализирующая родного отца, а потому тяжело перенесшая повторное замужество матери.
О'кей, итак, вы смотрели на Хорхе как на захватчика и мстили ему. Это достойно сожаления, однако что сделано, то сделано, и осознание вины уже ничего не изменит…
В груди у Сорчи будто что-то оборвалось.
— Вины? — повторила она.
— У могилы вы выглядели столь печальной, словно…
— А вам не приходило в голову, что в это время я размышляла: стоит или не стоит расхохотаться? — спросила она дерзко.
— Нет, хотя такая выходка, без сомнения, повергла бы всех в шок, сурово заметил Рун.
Сорча вздохнула. Тяжелая утрата, говорят, выпадает на самое трудное время. Как бы она ни относилась к отчиму, возникшее в глубине души напряжение, именно из-за ее чувств к нему, все усиливалось и усиливалось. И вот теперь, когда она болтала в стиле «гип-гип ура», в ней вдруг проснулась жестокость и даже некоторая бравада этой жестокостью. Но в то же время так не хотелось возвращаться к прошлому!